Третий этап (2001 год – настоящее время)

После  событий 11 сентября 2001 года, которые привели к трансформации ранее периферийного статуса Центральной Азии в стратегический и в результате активизировавшейся внешней конкуренции за влияние в регионе,  значение ЦА для КНР существенно выросло. Центральноазиатское направление похоже все более рассматривается в контексте комплекса внешнеполитических усилий Китая на глобальном уровне. Более того, в условиях мирового экономического кризиса для Пекина было важным зарезервировать гарантированный доступ к сырьевым, в первую очередь нефтегазовым ресурсам региона, а потенциально – и его транзитным возможностям.

В этой связи, основной акцент Китай сделал на укреплении ШОС и развитии двусторонних связей со странами региона, прежде всего в экономической сфере. В условиях поступательного роста китайской экономики, Пекин мог позволить более эффективно задействовать имеющиеся у него ресурсы для реализации в ЦА различного рода экономических проектов, и одновременно, поддержать существующие в регионе политические элиты.

Институциональное сотрудничество
Рассматривая ШОС как основной механизм, позволяющий «держать руку на пульсе» происходивших в ЦА процессов и гарантирующий от угрозы возникновения здесь антикитайского альянса, Китай сделал ставку на усилении сплоченности в рядах Организации, укреплении ее международного имиджа и повышении значения экономической составляющей отношений. Для придания Организации большего международного веса, Китай совместно с Россией выступил за привлечение к деятельности ШОС новых стран (в 2004 году в состав ШОС на правах наблюдателей вошла Монголия, а в 2005 году – Иран, Пакистан и Индия).

Второй этап (период 1996 – 2001 годов)

Во второй половине 90-х годов Китай заметно активизировал центральноазиатское направление своей внешней политики, отказавшись от «стратегии выжидания» в пользу «стратегии постепенного проникновения» в регион. Помимо глобальных и долгосрочных соображений, повышение значимости ЦА для КНР было продиктовано растущей обеспокоенностью Пекином комплексом вопросов безопасности и экономического развития своих приграничных территорий.

В Китае понимали, что государства региона чрезвычайно уязвимы со стороны транснациональных угроз, в первую очередь международного терроризма, исламского радикализма и экстремизма, наркотрафика. Учитывая же перманентную нестабильность в Афганистане, именно на вторую половину 90-х годов пришелся пик активности в Центральной Азии различного рода экстремистских организаций религиозного, террористического и националистического толка. При этом особое беспокойство у Пекина вызывал рост уйгурского сепаратизма: уйгурские экстремистские структуры стали все более активно использовать террористические методы борьбы, а также все чаще наступательно действовать на территории самого центральноазиатского региона.

Кроме того, в середине 90-х годов в ЦА и на Каспии было подтверждено наличие значительных запасов нефти и газа. Вследствие этого для Китая существенно повысилась экономическая и, в частности, энергетическая значимость региона. Учитывая растущие потребности экономики КНР в энергоресурсах и задачу диверсификации доступа к углеводородам, для Пекина стало крайне важным четко сформулировать и обозначить свой энергетический интерес к ЦА и смежным пространствам.

На протяжении более 100 лет Центральная Азия (ЦА), являвшаяся составной частью сначала Российской империи, а затем Советского Союза, рассматривалась Китаем лишь в контексте общего комплекса китайско-российских и китайско-советских отношений. После распада СССР и в результате произошедших и происходящих в ЦА изменений значение региона во внешней политике Китайской Народной Республики (КНР) поступательно возрастает. Соответственно этому возрастает и внешнеполитическая активность Китая, где условно пока можно выделить три основных этапа:

- первый этап охватывает начало 90-х годов ХХ века, связан с осмыслением Китаем новых реалий в Центральной Азии и вокруг нее, установлением дипломатических отношений, формированием атмосферы доверия и договорно-правовой базы, особенно в контексте решения проблем, унаследованных от китайско-советского периода;

- второй этап пришелся в основном на середину – конец 90-х годов, захватив однако и большую часть 2001 года (до событий 11 сентября), характеризуется формированием в ЦА с участием Пекина механизмов и институтов регионального взаимодействия, а также расширением экономического присутствия Китая;

- третий этап, условно начавшийся после событий 11 сентября 2001 года, продолжается по настоящее время. Данный этап характеризуется небывалым ранее ростом активности и наступательности политики КНР практически по всем направлениям сотрудничества с целью не допустить развития ситуации в Центральной Азии в невыгодном для Пекина плане.

Проблема №3: отсутствие у РФ комплексного подхода к выстраиванию союзнических отношений со странами ЦА, в первую очередь в плане форсирования экономической интеграции

Данная проблема заключается в том, что Россия, развивая сотрудничество в политической и военной сферах, пока не проявляет стремления к развитию полноценных экономических отношений на постсоветском пространстве, включая в рамках наиболее перспективного института интеграции – ЕврАзЭС. Это проявляется в том, что между РФ и многими другими постсоветскими государствами преобладают политические и военные формы сотрудничества, которые до сих пор крайне слабо подкреплены адекватным межгосударственным сотрудничеством в экономической сфере. В результате процесс формирования союзнических отношений, например между теми же странами-членами ЕврАзЭС протекает медленно, крайне болезненно и трудно. При этом очевидно, что успех или неуспех данного процесса будет зависеть во многом именно от России, учитывая то, что по своему потенциалу только РФ способна стать гарантом всестороннего укрепления существующих институтов экономической интеграции, а также обеспечить защиту общих интересов военными способами.

Во-первых, сегодня у России нет четкого видения перспектив в отношении развития многостороннего экономического сотрудничества на постсоветском пространстве. В частности, отсутствует единая для всех российских госструктур (имеющих непосредственное отношение к экономической сфере) и компаний система целей, задач и принципов работы со странами-членами ЕврАзЭС, СНГ, ОДКБ, ШОС. Все, что декларируется в данном плане в официальных документах, выглядит очень расплывчато.

В большей степени просматривается недооценка стратегических перспектив с точки зрения долгосрочных интересов РФ и других стран-членов существующих организаций, превалирование краткосрочных, главным образом коммерческих интересов. В этих условиях крайне затруднительно создать атмосферу для формирования общности именно долгосрочных и стратегических интересов. К тому же формирование этого осложняется еще и укоренившимися в России представлениями о постсоветских странах как об «экономическом бремени», брать которое на баланс нецелесообразно.

Проблема №2: недооценка странами ЦА и РФ необходимости форсирования процесса экономической интеграции

Данная проблема заключается в том, что у всех государств ЦА и РФ сохраняется недооценка (а может быть, и непонимание) необходимости принципиально менять нынешний, крайне неэффективный формат экономических отношений: переходить к решительным действиям по форсированию реальной экономической интеграции и формированию единого экономического пространства.

Во-первых, Россия – единственный возможный лидер на постсоветском пространстве пока не проявляет желания/стремления взять на себя функции инициатора развития многостороннего и разнопланового экономического сотрудничества, быть локомотивом реальной экономической интеграции, стимулировать процесс реабилитации былых тесных структурно-технологических связей между перерабатывающими отраслями промышленности государств СНГ.

Во многом это связано с тем, что Россия пока так и не определилась с долгосрочной стратегией своего собственного экономического развития. Складывается впечатление, что РФ использует существующие интеграционные институты (СНГ, ЕврАзЭС, ШОС, ОДКБ) преимущественно в целях усиления своих внешнеполитических позиций в мире (с целью закрепить за собой статус некой евразийской державы), в то время как в плане экономического развития по-прежнему делает основную ставку на сотрудничество с Западом (в попытке стать его составной частью), а не с партнерами по бывшему СССР. Об этом свидетельствует в целом сохраняющийся западно-центричный внешнеполитический и внешнеэкономический курс РФ, даже несмотря на многочисленные сложные проблемы в отношениях между Россией и Западом (особенно после событий 2008 года на Кавказе).

Как представляется, проблемы на пути эффективного использования природных ресурсов Центральной Азии (ЦА) являются неотъемлемой частью более сложного комплекса взаимосвязанных друг с другом проблем, существующих на пути развития стран региона, взаимоотношений между ними, а также их взаимодействия с ключевыми партнерами, в первую очередь Российской Федерацией (РФ), с кем ЦА до сих пор сохраняет крайне тесную структурно-технологическую, в целом экономическую и можно даже сказать – геоэкономическую взаимозависимость.

Данные проблемы можно условно разделить на три основные группы:

• Проблема №1: преимущественно экспортно-сырьевая ориентация экономик стран ЦА и РФ.
• Проблема №2: недооценка странами ЦА и РФ необходимости форсирования процесса экономической интеграции.
• Проблема №3: отсутствие у РФ комплексного подхода к выстраиванию союзнических отношений со странами ЦА, в первую очередь в плане форсирования экономической интеграции.

Суммарный эффект от данных проблем кардинально снижает эффективность использования природных ресурсов и ЦА, и РФ в интересах всех стран, препятствует их полноценному экономическому и социальному развитию, создает почву для возникновения искусственных конфликтов интересов, значительно осложняет процесс становления союзнических отношений и формирования устойчивой системы региональной безопасности.

Особенно остро стоят эти вопросы в условиях развивающегося в настоящее время мирового финансово-экономического кризиса: дальнейшее игнорирование существующих проблем может привести к принципиальному геополитическому и геоэкономическому переформатированию ЦА и РФ со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями.

Представляется, что наиболее вероятные сценарии развития Центральной Евразии являются достаточно пессимистичными и/или крайне неоднозначными по своим возможным последствиям.

Во-первых, основные тенденции развития всего постсоветского пространства, включая Центральной Азии и России, в целом идут в фарватере глобального процесса – процесса формирования новой системы международных отношений. Одним из его главных проявлений является обострение конкуренции за контроль над мировыми ресурсами. Основными объектами данной конкуренции как правило выступают неустойчивые к внешнему воздействию страны, которые не сумели сформировать эффективного регионального блока (или присоединиться к уже существующему).
Дальнейшая консервация сырьевой ориентации экономик ряда государств Центральной Азии и России будет вести к деградации и отмиранию промышленных отраслей. Это, в свою очередь, будет снижать шансы центральноазиатских государств и России по преодолению фрагментации ранее единого экономического и оборонного пространства. Известно, что у государств, занимающихся преимущественно экспортом сырьевых ресурсов, объективно мало стимулов для форсирования интеграционных процессов.
В этих условиях основным институтам интеграции на постсоветском пространстве – ЕврАзЭС и ОДКБ грозит перспектива стать своего рода правопреемницами СНГ по обеспечению заключительной стадии «цивилизованного развода», а также статистами «умирания интеграции на постсоветском пространстве». В свою очередь, за ШОС скорее всего закрепится роль одного из инструментов по продвижению интересов Китая в Центральной Азии и России.

По сравнению с другими иностранными компаниями и государствами, присутствующими в ТЭК Казахстана, Россия и российские компании пока имеют определенные преимущества лишь по следующим трем важным позициям:
- контроля над основными объемами первичной переработки казахстанского природного газа и, соответственно, экспорта произведенного товарного газа из Казахстана в Россию/российском направлении;
- обеспечения транзита большей части казахстанской нефти на внешние рынки;
- сохраняющейся структурно-технологической взаимозависимости в атомной, угольной и электроэнергетической отраслях.

Однако, все меньше гарантий того, что российской стороне удастся сохранить данные преимущества в будущем. Так, монополия России на транзит казахстанских углеводородов на внешние рынки уже в значительной степени разрушена. В декабре 2009 года сдана в эксплуатацию первая нитка нового магистрального газопровода «Туркменистан – Узбекистан – Казахстан – Китай», а в ближайшее время могут выйти на свою проектную мощность два альтернативных российскому направлению трубопровода: нефтепровод «Баку – Тбилиси – Джейхан» (БТД, до которого казахстанская нефть поставляется танкерами) и нефтепровод в Китай «Атасу – Алашанькоу». Кроме того, в Казахстане изучаются и проекты поставок нефти и газа в южном направлении, в том числе через Туркменистан и Иран, а также по дну Каспийского моря.

В свою очередь, существует угроза размыва структурно-технологической взаимозависимости РФ и РК в атомной отрасли, учитывая то, что еще в 2007 году Китайская Гуандунская ядерно-энергетическая корпорация (CGNPC) и НК «Казатомпром» подписали базовое соглашение о совместном производстве ядерного топлива для китайских АЭС. Планируется, что добытый в Казахстане уран будет поступать в Китай для обогащения, а затем – обратно на Ульбинский металлургический комбинат (собственность НК «Казатомпром», расположен в Восточно-Казахстанской области), где пройдет переработку в ядерное топливо, которое будет направляться в Китай.

На современном этапе российско-казахстанское энергетическое взаимодействие затрагивает все ключевые отрасли казахстанского ТЭК: нефтегазовую, угольную, атомную и электроэнергетическую. Именно в данных отраслях сосредоточены основные российские капиталовложения (инвестиции, активы и кредиты). По состоянию на начало 2010 года, общий объем российских финансовых ресурсов ориентировочно мог составлять 8,3-8,5 млрд. долларов, а в ближайшие годы (причем согласно обещаниям, в основном сделанным до начала мирового финансового кризиса), может возрасти еще на 9-10 млрд. долларов.

Тем не менее, очевидно и то, что российско-казахстанское энергетическое взаимодействие сосредоточено преимущественно в нефтегазовой отрасли РК, где российские позиции не выглядят устойчивыми на фоне позиций других ведущих внешних игроков – зарубежных стран и компаний. И хотя за рамками нефтегазовой отрасли (в тех же атомной, угольной и электроэнергетической отраслях) РФ и российский бизнес пока еще не сталкиваются с серьезной внешней конкуренцией, однако и здесь уровень российско-казахстанского взаимодействия пока все еще крайне далек от уровня взаимодействия в советское время. В итоге, несмотря на очевидно высокое внимание со стороны России к ТЭК Казахстана, реальные масштабы российского присутствия здесь представляются все же достаточно скромными.

Во-первых, доля российских финансовых ресурсов даже в нефтегазовой отрасли Казахстана на фоне всех других иностранных вложений не так уж и велика, составляет всего лишь порядка 17-18%. Основной же объем иностранных капиталовложений приходится на США, Нидерланды, Великобританию, Италию и Китай. Более 70% нефтегазовых ресурсов Казахстана находятся под контролем западных и азиатских компаний, которые к тому же на порядок более активно участвуют в разработке именно наиболее крупных (хотя и более сложных в освоении) месторождений, в том числе «Тенгиз» и «Кашаган», где сосредоточено свыше 50% всех разведанных нефтяных запасов Казахстана.

В период существования СССР энергетические отношения России (РСФСР) с Казахстаном (КазССР) развивались в рамках единого общесоюзного ТЭК. Энергетические комплексы РСФСР и КазССР были структурно и технологически глубоко интегрированы друг с другом, обеспечивая тесное взаимодействие по функционированию единой нефтегазотранспортной системы, переработке нефти и газа, интенсивному обмену углем и электроэнергией, а также производству ядерного топлива.

После распада СССР российско-казахстанские энергетические и в целом экономические отношения заметно ослабли. Отражением этого стало кардинальное уменьшение масштабов торгово-экономических связей между РФ и РК. Так, по сравнению с 1991 годом, в 1992 году двусторонний торговый оборот России с Казахстаном снизился в среднем в 5,2 раза. На протяжении 1992-2003 годов ежегодные объемы торговли находились в пределах 3,7 – 5,3 млрд. долларов. При этом практически прекратилось взаимодействие в угольной и атомной отраслях, кардинально снизились масштабы обмена электроэнергией, а в нефтегазовой отрасли сотрудничество ограничивалось участием российских компаний лишь в трех проектах.

С приходом же к власти в России В.Путина и его команды, последовавшего за этим возвращения России в Центральную Азию, российско-казахстанские отношения в энергетике (и в экономике в целом) стали возрождаться. Отражением этого является то, что, начиная с 2003 года, масштабы торгово-экономических связей РФ с РК стали развиваться динамично и поступательно. Так, в период 2003-2008 годов двусторонний товарооборот вырос более чем в 3,7 раза – с 5,2 до 19,8 млрд. долларов. Но в 2009 году, из-за негативного влияния мирового экономического кризиса, российско-казахстанский товарооборот уменьшился на 30% по сравнению с предыдущим годом – с 19,8 до 13,9 млрд. долларов, составив около 13,9 млрд. долларов.

Как представляется, перспективы развития сотрудничества России и центральноазиатских государств-членов ШОС в сфере безопасности именно в рамках данной Организации пока представляются не ясными в силу ряда принципиально важных обстоятельств.

Во-первых, неоднозначен подход всех участников ШОС, в том числе России, к усилению военной составляющей Организации.

Во-вторых, членство в ШОС так и не стало препятствием на пути развития военного сотрудничества РФ и государств региона с США и НАТО. Подобная позиция, по всей видимости, обусловлена желанием России и центральноазиатских стран-членов ШОС, балансируя между интересами более крупных стран иметь более широкий простор для дипломатического маневра при реализации своих национальных интересов.

В-третьих, все центральноазиатские государства-члены ШОС одновременно входят в состав ОДКБ, что создает некоторое дублирование механизмов взаимодействия с Россией в сфере безопасности. При этом, решение конкретных проблем в рамках ОДКБ без участия Китая, то есть в более локальном, «постсоветском формате», где есть определенный уровень доверительности представляется все же где-то более продуктивным и перспективным.

В-четвертых, как представляется, лидирующие позиции в ШОС все же уже принадлежат Китаю, а не России. Кроме того, Китай, делая акцент на торгово-экономическую составляющую взаимодействия, пока сопротивляется любой идее формирования на базе Организации некоего военного мегаблока. Тем более, что сам вопрос военного сотрудничества в рамках ШОС пока не имеет концептуально устойчивой базы.